31
Бледно-голубой свет из окна, холодный, словно в нем кружатся снежинки. Я осторожно приподнимаю штору, смотрю на улицу. Все кругом серо-бежевое — траву накрыло снегом, голые ветки деревьев плачут сосульками. Кто-то прогнал лето. Еще утром было плюс тридцать: следы от наручных часов горели натертым красным, освежающий ветерок заполнял нутро на вдохе. Сейчас — горький зимний день.
В подбирающемся закате нет ни намека на красный. Пейзаж за окном суровый, безжизненный, как в царстве Снежной королевы. Как же так? Или я сошел с ума, или снова вижу сон. Заглядываю в календарь мобильного: шестнадцатое июня. Тем временем в комнате подморозило уже так сильно, что я чувствую ледяной пол сквозь подошвы мокасин. Кладу ладонь на батарею. Она липкая, красного цвета, похожа на клубничный леденец. К ней прилипли улитки с панцирями в виде черных треугольников. Я зажмуриваю глаза, задерживаю дыхание. Что происходит?!
Вдруг Влада открывает глаза, пытается что-то сказать хриплым голосом. Молчаливая тень Бешир смачивает мокрой тряпкой ее потрескавшиеся губы.
— Тсс, тсс! Все прошло. Легкая вернулась обратно.
Услышав последние слова, она внимательно смотрит на меня.
— Я тебе еще не все сказала. Бешир, выйди, пока не время.
У нее лицо в поту, голубая наволочка потемнела под головой. В этой пробранной холодом комнате Влада лежит в тонкой майке, будто носит в себе лето.
За окном рычит разъяренная волчица, я откуда-то знаю, что она вырвалась из клетки и во всю глотку заявляет о своем праве быть здесь. Тяжесть происходящего сдавливает мысли, но мне еще нужно многое узнать. Я чувствую слабость, безволие. Внутри ощущение, будто все куда-то ушли, и я должен искать людей. Где-то бродим в тумане. Нет, на самом деле все сидят на своих местах. Это только я в тумане и никого не вижу. Только в этом есть какой-то смысл, как будто мое присутствие в этой комнате необходимо.
Вдруг из магического пространства я переношусь в заснеженную Вену, куда мы с ней ездили за другой зимой. В нашем городе она была привычная, изученная наизусть. До Нового года осталось пятьдесят четыре часа, мы покупаем на последние деньги билеты, улетаем в город, которому веками шепчут сказки Альпы и Дунай. Никогда не думал, что можно так отчаянно влюбиться в зимний город.
Мы снова целуемся в метелях Грабена, свисающие с неба люстры раскачиваются в морозном вихре, полицейские призывают встревоженных прохожих покинуть главную площадь. Ветер, который заглядывает сюда редко, никогда не остается незамеченным. Мы прячемся от них — от ветра и полицейских — в улочках меж старинных зданий, я наматываю на ее шею шарф из шерсти мериноса, а она смеется: ей совсем не холодно, когда я ее целую. Она хохочет, убегает от меня в сторону кафешки, где в воздухе разлита музыка Моцарта, такая же густая, как кофе, который здесь подают.
«Я сегодня проснулась, тебя не было. Знала, что через пару минут ты вернешься с горячими вишневыми круассанами в бумажном пакете. Но мне вдруг стало так тревожно от мысли о том, что всего этого могло бы не быть. А потом я представила, как ты бежишь в сторону отеля, кутаясь в шарф, как быстро куришь на ходу... Мне так нравится знать, что ты обо мне думаешь, даже когда я не с тобой. Это ведь так?» — «А мне нравится знать, что ты есть. Это невероятно, но ты есть!» Запутавшись в бесконечной карте десятков наименований кофе, мы пьем лимонный чай с ежевичным сиропом, за который я был готов отдать полцарства. Но без тебя мне не нужны ни сироп, ни царство.
Влада бросает в меня снежок: очнись, вернись сюда. Ловлю его, держу в руке, и он оборачивается кусочком белого картона.
— Нет ничего хуже, чем цепляться за призраки. Так и останешься с пустыми руками. Ну-ка попрощайся, как вежливый мальчик, скажи «до скорого». В конце концов, радуйся тому, что у тебя это было.
Я знаю, она права. Да, надо именно так относиться к прошлому. Я делаю что могу, я буду таким. Опускаю голову, разворачиваю комок картона. На нем аккуратно выведено чернилами: «Рыбак не рыбачит в шторм, а ждет, когда успокоится море».
32
— Когда ты уйдешь отсюда, слушай тишину. Она тебе необходима.
— Слишком много всего случилось за последние недели. Надо бы собраться с мыслями, но, боюсь, ни одна мысль на собрание не придет. Прямо как в песне: «Мы слишком любим собственные речи и из-за них не слышно никому».
— Тишина — лучший друг. Проверенный. Ей от тебя ничего не нужно. Она просто сидит рядом, заряжает покоем. Только не перепутай тишину с молчанием.
— Я знаю. Молчание хочет говорить, а тишине это не нужно.
— Ты все прекрасно слышишь, сынок.
— Если бы я все так хорошо слышал, то не задавал бы многих вопросов.
— Чтобы справиться с сомнениями, тишина должна стать абсолютной. Успокой ум, ты скоро сам все поймешь. Поэтому ты здесь.
— Вы слишком в меня верите. А я такой кретин, что могу выйти отсюда и заново запутаться.
— Не волнуйся, истину ты ни с чем не перепутаешь, она бывает только одна. Ты должен обратиться к истине, чтобы спастись от отчаяния. Никто за тебя этого не сделает.
— Вы мне помогаете...
— Направляю.
— Хотите честно?
— Говори.
— Сейчас меня больше всего подмывает выпасть из реальности. Бросить насиженное место и быстро свалить куда подальше, чтобы никто не узнал, не понял.
— Побег — это трусость. Тебе не кажется, что и так слишком далеко убежал? За последние недели ты ко многому пришел. Посмотри, кем ты был с самого начала и как много всего с тех пор изменилось в тебе. Ты снова слышишь.
— Я так устал искать все заново.
— Потерпи, мало осталось. То основное, что нужно было собрать, уже с тобой. Еще несколько шагов. Нужно вернуться к настоящему и снова встречать солнце. Здесь тебе больше задерживаться нельзя — скоро будет снежная буря. Уходи, пока открыт путь. Бешир тебя проводит.
— А как же вы, Влада? Вам нужно лечиться. Ужасный кашель...
— За мной Бешир присмотрит.
— Да вы не перенесете бурю! Здесь и без нее колотун... Я один не уйду.
— Сынок, здесь мое место. Мое. Соседи часто заходят, Бешир рядом, вода есть. Не нужно требовать многого: затишье перед бурей — это шанс, но куда важнее тишина, наступающая после нее. Она разглаживает морщины времени, сдувает пыль с сердца... Не тревожь меня больше. Я теперь буду, как написано в книге моего мистического писателя, слушать беззвучие, наслаждаться тишиной.
— Но вы еще живете!
— В какой-то степени... Сынок, вместо того чтобы задавать столько вопросов, выполни одну просьбу.
— Какую?
— Покинув этот дом, не возвращайся обратно. Оглядывайся назад только для того, чтобы оценить пройденный путь. Ты сможешь, я знаю.
— Смогу.
— В это я поверила, когда увидела тебя здесь. Другой так и крутился бы в колесе времени, возвращаясь туда, откуда пришел. Знаешь, что самое страшное в жизни? Опустить руки. Это легче всего. Разве трудно, сидя на дне колодца, посмотреть вверх и сказать, что спасения нет? Проще простого! Куда сложнее карабкаться вверх, срываться и пробовать снова, сантиметр за сантиметром. Не потеряй то, что нашел с таким трудом.
— Но что я нашел?
— Больше я не буду тебе ничего говорить. Ты сам увидишь, ты сам подойдешь и протянешь руку человеку, нуждающемуся в спасении. Спасая другого, спасешь себя.
— Пусть хоть на этот раз у меня получится.
— Тебе пора. Бешир, проводи нашего гостя.
— Но я все равно вернусь, как бы вы ни противились. Позвольте мне самому выбирать свой путь.
— Решай сам, сынок. Что будешь делать завтра?
— Не знаю. Буду жить.
— Вот это то, что я хотела услышать. Теперь кошмары закончились.
Бешир проявляется в воздухе перед кроватью и кивает мне как старый знакомый.
33
Я забыл дорогу обратно. Детали выветрились из головы. Я уже сомневаюсь, выглядело ли все так, как я это видел. Не плод ли моего воспаленного воображения эта странная встреча? Если это был сон, его реальность не была хуже любой другой. Что, если вся моя реальность — это сон?.. Стоило мне выйти из мрачного подъезда, как вернулось лето.
И потом тонкий мальчик все еще идет рядом со мной легкой походкой. Летит вприпрыжку. Он ступает абсолютно беззвучно, хотя я вижу, как галька под его зелеными ботинками разлетается в стороны. Превращается в прозрачные кварцевые самоцветы, после каждого шага оставляющие круглые пятна на земле.
Бешир. Странное имя. Пока я был в холодной квартире, он молча сидел на подоконнике, щелкал пальцами, и небо за окном меняло цвета. С красно-лилового на серо-коричневый. Временами он подходил к Владе, подносил ей воду. Когда я заговаривал о Легкой, он выглядел взволнованным: вскакивал, заглядывал в нагрудный карман своего старого пальто и, как будто убедившись в наличии там чего-то важного, успокаивался, возвращался на место. В стенах квартиры сорок три чудеса казались обычным явлением.
Влада настояла на том, чтобы ее сосед фавн проводил меня. «Бешир должен пойти с тобой, сынок. Он поможет тебе добраться до начала и вернуться обратно. Не пытайся запомнить дорогу — пустое, это тебе не пригодится. Такой шанс дается один раз».
Сейчас, покидая магический дом, я встревожен и собран одновременно. Будто мне предстоит операция по удалению немаленькой части жизни, которая еще недавно была жизненно важной. Тревога вполне объяснима — я отпускаю прошлое, ничего не получая взамен. Что-то вдруг уходит на покой, что-то, что делало меня мной. И я чувствую себя медузой, меняющей форму и расплывающейся в бескрайнем океане.
Оглядываюсь, пятиэтажки уже не видно, исчезла за зарослями высоких тополей. Бешир убежал чуть вперед. Что-то напевает себе под нос. Прислушиваюсь: «Время тень, без дней, без лет. Оно так прекрасно совсем не напрасно». Догоняю пацана: «Ты теперь возвращайся. Я сам дойду». Он замирает, поднимает на меня огромные глаза, молча протягивает кусочек белого картона размером с фотографию.
— Что это такое, Бешир?
— А вот увидишь.
«Может, он ненормальный?» — думаю я с тоской. Он вообще-то не похож на обычного парня. Брови — два горизонтальных мазка черной краской. В лукавых глазах добродушно сдерживаемая удаль. Ресницы черные, как трава выгоревшего поля. Тонкие бледно-розовые губы и выпирающий подбородок. В Бешире есть сказка; он не отсюда — из какой-то мифической долины героев, где тучи в гневе опрокидывают с небес белых птиц.
— Ты-то хоть можешь говорить без загадок? Лучше скажи, что нужно Владе, завтра привезу.
— Она ни в чем не нуждается.
— Послушай, да она очень больна! Ей к врачу надо!
— Нас все равно скоро здесь не будет. Уезжаем.
Я злюсь, готов съездить фавну по шее. Самоуверенный болван! Но что-то останавливает меня — чувство, что он не врет и не издевается. Кажется, он говорит правду, какую-то нереальную правду, почти непостижимую. Я наконец беру из его руки картонку, смотрю на свет — ничего. Тем временем Бешир исчезает где-то в кустах — только слышны отголоски его песенки: «...без дней, без лет... совсем не напрасно».
Как я оказался на заброшенном пустыре? Рядом магистраль, и больше вокруг на километры ничего нет. Никакого дома, ни мусорных баков, ни тополей, ни тем более снега. Как будто во сне, как будто я шагнул в другое измерение. Вспоминаю о картонке — она превратилась в фотографию. Ее фотографию. Самого главного человека моей жизни. Бешир же сказал «увидишь». Значит, она тоже связана с этими людьми, с этой квартирой. В голове крутится «совсем не напрасно».
В «Волшебнике изумрудного города» каждый получил необходимое — кто ум, кто сердце, кто храбрость. Мне так хочется получить знание. Такое кристально чистое знание, когда уже не сомневаешься. Когда твоя уверенность в правильности сделанного выбора выбита в сердце, как клише на запястье.
34
Окружающие не заметили отлучки лета. Один я оказался в магической зиме так же неожиданно, как и выпал из нее. Теперь все произошедшее кажется сумбурным сном.
Я добираюсь на автобусе до метро, останавливаюсь перед входом в подземку. Сигарета. Мимо пробегают разные люди с разной степенью занятости. Где-то за мной сигналят машины, застрявшие перед светофором, бомжиха прокуренным голосом клянчит еду в пирожковой. В воздухе взвесь из летней пыли, человеческих надежд, разочарований и невысказанных эмоций.
Мне девять станций до дома и не меньше девяти тысяч мыслей. Я люблю метро. В его темных коридорах легчает. Наступает перемирие с самим собой, больше не бросаешься в крайности. Двигаешься по единственному туннелю, зная, что поворотов в стороны нет. Поэтому и себя легче принять как есть — простым пассажиром.
Еще я люблю Большой город. Как бы ни искал варианты побега в размеренное пространство, он все равно бежит в моих венах. Такой сумасшедший и хаотичный. Временами этот город кажется унылым местом, натирающим со всех сторон, как тесные нелюбимые туфли. Потом совершенно неожиданно замираешь на секунду посреди сбивающего с ног людского потока и думаешь: блин, город, как же я тебя люблю! Дома-высотки, вырезающие из неба фигуры. Десятки незнакомцев, с которыми ежедневно сталкиваешься в перекурах на обочинах дорог. С ними можно даже поговорить, честно признаться в наболевшем — все равно больше не встретимся, нас не связывают общие воспоминания или чувство долга, одно на двоих. Рядом искалеченные и воспрянувшие духом люди — такие же, как я. С ними может произойти что угодно, но они все равно бредят любовью. Любовь и есть то самое, что вызывает желание жить.
Сижу в метро, пустой вагон, а я полон до краев. Вспоминаю Владу, ее наставления, Бешира, отопительные батареи из красной карамели, внезапный мороз и исчезновение всего этого. В дороге мысленно играю со словами «всё» и «хорошо», в результате получаю «хорошо, что уже всё». Честно говоря, жуткие ощущения после этой встречи. То есть жуткими они стали здесь, в привычных условиях. А в той квартире мне все казалось естественным.
Влада сразу расположила меня к себе. Бывает, что при знакомстве с людьми мы наделяем их порой несуществующими качествами, чтобы их лица стали нам родными, своими. С Владой — иначе. Еще до встречи было ощущение того, что я знаком с ней много лет.
С той минуты, как я начал поиски адреса погибшей, знал, что мне предстоит важная встреча. Словно приближалось неминуемое, к чему шел все это время и, какие бы сомнения ни одолевали меня относительно необходимости этого шага, его не избежать. Да, была угроза, что мои поиски закончатся плохо — заминированная внутри боль взорвется. И никто не давал гарантии, что рану удастся снова закрыть, затянуть, вылечить.
В разборках с прошлым вообще нет никаких гарантий, нет «честного слова». Одни синяки да царапины. И каждый раз, вырываясь из схватки, ты благодаришь настоящее за то, что оно отвоевало тебя у прошедшего времени. Которое похлеще воронки, засосет — не выберешься.
Сейчас мне хочется спокойствия. Тишины. Именно так и говорила Влада. Надо бы уехать куда-нибудь. Может, к Водопад? С работой не получится: шеф и так с кислой миной отпускал меня на похороны тети Эльзы. Во второй раз внеурочный отпуск он мне не даст стопроцентно.
Придется погружаться в тишину после шести вечера, в домашних условиях. К тому же, чтобы принять правильное решение, вовсе не обязательна торжественная обстановка. Достаточно бывает и пары часов, когда слышишь свое дыхание, и нити сигаретного дыма растворяются в воздухе под стать человеческим связям в повседневности мегаполиса.
Голос сверху объявляет мою станцию, я легко выпрыгиваю из вагона, бегу направо, в сторону выхода. Внимательно смотрю на людей, стоящих у края платформы. Ячейка с этим страхом пуста. Совсем не напрасно.
35
Каждый астматический приступ матери начинался с ее выкриков сквозь удушье: «Опять этот довел меня!» Отец с братом бросали на меня злобные взгляды, я в ожидании «скорой» прятался за портьеру в гостиной и просил Бога, чтобы врач ехал быстрее. Сам не замечал, как писался в штаны, отчего становилось еще страшнее. Если отец увидит, поколотит.
Я просил Бога о том, чтобы закончились мучения матери: «Пусть ее болезнь перейдет ко мне... Обещаю, я не буду так страшно кричать!» Ночью я потихоньку застирывал штаны в ванной. Я видел причину всех горестей в себе: я гадкий, мерзкий, отвратительный. Поэтому мама постоянно задыхается. Поэтому старший брат запирается в своей комнате и под громкую музыку дышит чем-то вонючим. Поэтому отец выставляет меня в подъезд за каждую двойку, а я, здороваясь с проходящими соседями, делаю вид, что играю в прятки. «Поэтому я здесь, не подумайте, что меня прогнали, у нас все хорошо дома!»
Я и сам себя ненавидел за свои мысли, за постоянную обиду. Почему у меня все не так, как у других? Когда моих одноклассников встречали из школы родители, те бежали в объятия, врезались в ноги своих отцов, обхватывали их. И меня переполняло желание так же бежать навстречу самому родному человеку. Но его не было. И дома, и вне дома я становился пленником враждебной среды, к которой в итоге привязался, как веревка привязана к змею.
Мать выписывалась из больницы, отец уходил из дому, братья выгоняли меня спать в прихожую — что-то новое происходило, но я не переставал во всем винить себя. Спасался, воображая сказочные сады, свет, весну, деревья с новым сортом абрикосов — без косточек. Силой фантазии я мог в любой момент перенестись туда, где нет границы между мечтой и действительностью.
Там все было устроено идеальным образом. Мама вместе со мной выгуливала Джеси и говорила со мной ласково, проникновенным голосом напевала что-то убаюкивающее: «Малыш, запомни, что больше всего на свете я люблю тебя. Знаешь, когда я лежала с тобой на сохранении, врачи не разрешали мне ничего, только лежать. А в полях в это время должны были цвести маки, мои любимые маки, которые мне так хотелось увидеть! Я раньше каждый год в конце мая ездила за город, чтобы погулять в полях среди маков... Роды намечались на середину июня. Еще целых пять дней я пролежала в палате, воображая маковые поля. Ты родился, и через три дня нас выписали домой. Когда твой отец вез нас домой, ты не поверишь, вдоль обочины дороги стояли свеженькие, только что раскрывшиеся маки! Они только расцвели, с опозданием почти в месяц! Будто меня ждали. Нас. Малыш, ты принес вместе с собой чудо».
Сейчас, выуживая из памяти надежно погребенные детские воспоминания, я поражаюсь, насколько сильно может быть желание не замечать очевидного. Мне так сильно хотелось иметь дружную семью, что я как смог ее придумал. Беседовал с мамой — по большей части в уме. Мысленно ездил с отцом на рыбалку — и никогда в действительности. Братья в моем воображаемом мире вставали за меня горою, дрались за меня с отпетыми хулиганами на пустыре за школьным двором.
Порой не получить желаемого — тоже удача. То, что ни одна из моих детских фантазий не сбылась, научило меня больше полагаться на свои силы. Добиваться всего самостоятельно. С другой стороны, я точно знаю, как не стал бы относиться к своим детям — не считал бы их своей собственностью, своими оловянными солдатиками, которыми можно играть, отдавая им команды. Если бы у меня были дети. Но это абсолютно исключено, и значит, мне придется двигаться в других направлениях.
36
Вечер понедельника, еще жарит, я сижу на балконе в трусах, немного виски со льдом. Сложный рабочий день не оставил утомительного осадка. В обеденный перерыв работники отдела решили собраться в соседней кафешке, обсудить план коллективного отдыха за городом. Я сразу отказался: «Мать приезжает на уикэнд, не могу ее оставить». Не хочу нарушать тишину. Забронировал столик в итальянской пиццерии, в десяти минутах езды от офиса, и решил пройтись пешком. Появился аппетит к солнцу, хотя сегодня оно безжалостно горячее.
Именно сегодня утром, пока чистил зубы у открытого кухонного окна, я понял, что снова радуюсь новому дню. Хотя еще два месяца назад все было иначе. Жизнь казалась съезжающей крышей, прошлое — окончательно непобедимым. Сейчас же мир повернулся ко мне всей своей красотой, лучшими своими людьми.
В пиццерии встречает замечательная официантка по имени Свет. Она действительно невероятно светлая, рыженькая, с россыпью веснушек на щеках. Похожа на Лисенка. Я сижу, улыбаюсь ей. Она, забавно тараторя, расхваливает мне неаполитанскую пиццу и улыбается в ответ: «Не пожалеете, она у нас лучшая в городе. Представьте себе, лепешка смазывается оливковым маслом из Модена и томатным соусом. Сверху посыпается чесночком, моцареллой, анчоусами и в печь, настоящую, дровяную. Объедение!» Заказываю пиццу, салат из горячего шпината с лимоном. От десерта тоже не отказался бы, но вовремя останавливаю себя. Мне еще работать! А после такого пиршества будет клонить в сон, поэтому лучше сойду на полдороге.
Она любила пиццу, Италию и знала толк в итальянской кухне. Теперь понятно, почему именно сегодня, в первый день внутренней весны, меня потянуло в итальянскую пиццерию. Знак это или совпадение? Именно сегодня я вспоминаю о ней без горечи утраты. Улыбаюсь эпизодам из нашей истории, и благодаря этой улыбке мне легче представлять ее живую. Будто картинка светлеет — лучше видно, легче коснуться. Оказывается, боль утраты делает воспоминания мутно-серыми — это замечаешь после того, как снова выходишь на свет.
...Мы стоим на шатком подвесном мосту, качающемся на ржавых тросах над спокойной водой. Рассматриваем рыбок в прозрачном канале, обсуждаем грядущую поездку в Моден, город итальянских обжор и гастрономического разврата. Вокруг никого, и нам хочется, чтобы всегда так было. Наше чувство эгоистичное, замыкание двух проводов, другие контакты не нужны. Она говорит, что любит лето именно за такие дни — когда можно подружиться с природой вдалеке от городского шума.
— Вот только, знаешь, я, наверное, так сильно ждала лето, чтобы снова заскучать по осени. По слегка холодному воздуху и печальным сумеркам. Кутаться в шарф, согревать руки в карманах... Я сумасшедшая, да? Весь год торопила лето, оно наступило и все, я перегораю. И дело не в жаре, от нее не устаю. Просто характером я больше похожа на осень.
Потом она затихает, так внезапно, лирически, подходит ко мне, обнимает со спины и целует куда-то между лопаток, отчего что-то ухает там же, на пару сантиметров левее. И стоит только мне, обернувшись, сгрести ее в охапку и поцеловать в ответ, как начинается летний дождь. Веселый, сильный, с крупными каплями. Мы прячемся под деревом, она вспоминает, как в детстве с сестрой бегала по улице во время дождя без зонта:
— Мы кричали, играли в догонялки или просто считали лужи. Вот говорят, что чудес на свете не осталось, что нет больше ни одного единорога, ни одного дракона, и дриады с эльфами канули в далекое прошлое. Я иногда сама верю в исчезновение всего этого. Но потом вспомню о детстве, как сейчас, и все снова кажется двухсторонним, как шляпа волшебника, — реальность и сказка. Нас просто быт своими пинками заставляет поверить в то, что у жизни один слой.
Официантка Лисенок приносит новорожденную пиццу, от дурманящего аромата подрумяненной моцареллы по моему желудку пробегает судорога. Даже в обычной неаполитанской пицце можно разглядеть тот самый второй слой, сказочный. Конечно, он должен быть повсюду. Ты была права, любимая.
37
Запираю дверь, рука скользит по перилам, ступеньки лестницы ковром под ногами. Выбегаю из подъезда. Неосторожными шагами вопреки привычному ходу. Летний дождь смыл с асфальта выжженные отпечатки солнца.
Я не причесан, я неопрятно одет. Время пустых прикосновений — ничего не хочется, кроме того чтобы быть. Внутри летают грозные птицы, зловеще кружат над надеждами, застилая их серыми тенями. Я иду в неизвестном направлении. Мне нужно идти. В движении чувства не так душат, как ночью, когда ворочаешься в постели, собирая одеяло в плотный комок, чтобы было кого обнимать во сне. Мимо машины. Гудят, обгоняют, спешат. С минуту толпятся у молчаливых светофоров, потом срываются с резвостью гончих. Вечное стремление успеть — куда и за чем угодно. А что важно? Только любовь.
Мы ждем любовь про себя, в тихой заводи своего одиночества, не осознавая, что обманываемся. Что долгожданный стук в дверь не прозвучит, а на пороге не появится спаситель с храбрым сердцем. Это все в книжках, это все в голливудском кино. Там все красиво — жизнь быстрее, чем наша, люди более подтянутые и крепкие, чем мы, декорации новее и дороже, чем те, что окружают нас.
А в настоящей жизни? Красиво иначе, больно иначе. И это совсем не плохо, может, даже хорошо. Мы плачем иначе — солеными и настоящими слезами. Зато у нас есть право на выбор сюжета: мы играем жизнь так, как хотим, и нам не кричат в рупор, требуя повторить в десятый раз дубль. Мы же сами режиссеры своих судеб. Может, истинное счастье в этой свободе?..
Я выучил наизусть схему правильной жизни. В ней нужно радоваться каждой крупинке песка на летнем побережье; противостоять внутренней боли, отвлекаясь на радужные оттенки; любить людей и научиться отдавать им накопленное тепло. В ней главное верить в новый день, благодаря небо за уходящий. Да, я знаю ее от корки до корки! Но это не значит, что я могу распространить эту схему на свою жизнью, как вставить новые стекла в старую раму.
Это не так легко. Особенно когда ноют старые раны. Самая большая чушь, что их залечивает время. Оно обрабатывает антисептиком, накладывает повязку, которую рано или поздно все равно сорвет ветром очередного разочарования. Без них не обходится ни одно начало, ни одно продолжение.
Я просыпаюсь и говорю себе: «Эй, чувак, теперь ты будешь жить иначе». Периодически у меня случаются такие утра, но следом за ним наступают вечера, когда худые и мрачные, как летучие мыши, воспоминания слетаются на робкий внутренний свет, словно безобидная мошкара. С каждой минутой их становится больше. В итоге они затмевают все. И я, пораженный, прячусь от них, дожидаясь нового утра. Чтобы снова попробовать сказать себе мантру о жизни, надеясь, что она не потеряет силу ближе к вечеру.
***
Наедине с тишиной. Выбираю тяжелые камни из центра жизни и складываю их по краю собственного мира. Пусть служат защитным бордюром — нахально забегающие непременно спотыкнутся, а прочие ползуны, ударившись головой о глыбу, не станут сюда соваться. Нет, я не заперся в одиночестве — просто это время разговора с собой, когда остерегаешься вербальных вибраций.
Я почти не озвучиваю непрестанный внутренний шум. Два-три человека, с кем позволяю себе раскрыться. Для остальных — угрюмый вид, циничные шутки или даже абсолютно отсутствующий вид: я — ныряльщик в бездну. Мужчины не говорят зря. Убеждать должны не наши слова, а поступки и руки. Мой дедушка повторял: «Мужчина должен уметь молчать обо всем, что имеет значение лишь для него одного».
Женщины — другие. Водопад написала мне эсэмэс. Переживает: «Нельзя все держать в себе, милый. Так ты только запутаешься в вопросах и ответах. Пока боль не вытечет наружу, сердце не очистится». Я не нахожу ответа — трудно назвать то, с чем я изо дня в день воюю, надеясь на победу. Окружающим легко сказать: «Не принимай близко к сердцу». Откуда им знать, какова глубина твоего сердца? И где для него — близко? Только самому возможно поднять с земли камни, о которые когда-то спотыкался.
Может быть, о боли нужно говорить, когда примирился с ней. Зачем-то же существует целая армия психоаналитиков. Но это не для меня, не сейчас: когда первопричина известна, можно заняться симптомами — против них созданы анальгетики.
Вечерами, после рабочего дня, мы с ней отдыхали именно на кухне, сидя на табуретках по разные стороны стола. Что придумать лучше, чем сидеть на теплой кухне с родным человеком? И пусть жареная картошка аппетитно дымится на старой сковороде, сладкий чай размешан и бутерброды с пластинами сливочного масла светятся солнцем на белой тарелке. И все вроде бы есть: не так много и не так мало. Вот она, настоящая атмосфера для откровений — все нипочем, в том числе снегопад на дворе и заледеневшие дороги. И мы сидели подолгу, многие часы — курили, пили кофе и говорили о том, что было и что ждет нас за чередой новых дней.
Временами, правда, ругались — тогда кофе расплескивался, вьюга за окном усиливалась, а на ее щеках появлялись соленые ручейки слез. Когда это случалось, я быстро уходил, не давая волю эмоциям. Остыв на цепком морозе, писал тебе много-много раз «прости». Ты отвечала спустя несколько минут: «У меня к тебе одна просьба. Постарайся чувствовать меня». И все обиды — как рукой сняло.
До сих пор продолжаю непрестанно говорить с тобой. Мысленно. Так мы ближе друг другу. Так между нами нет стола и пролитого кофе.
38
Уж слишком фальшиво она стонет. Ей бы на курсы актерского мастерства. В любое дело нужно вкладывать инвестиции, любой бизнес нуждается в развитии с целью повышения прибыли, тем более что деньги Карла зарабатывает неплохие. Одна из самых популярных проституток города. «Записывайтесь в очередь, я одна, вас много».
У нее потрясающее тело — Памела Андерсон на пике формы. Только никаких силиконов, ботоксов, все свое — мужчины XXI века выступают за продукцию органического происхождения. Единственный минус Карлы — слабые актерские данные. При ее потоке, когда пять мужчин за четыре часа, такой талант необходим.
Она — любимица Фернандо. Он чувак не капризный, для него не существует талантливых актрис, он выбирает по внешности. Лучшая та, у которой крепче сиськи и задница. Уж ему-то наплевать, наигранна ли Карла в постели: «Главное, она делает шикарный минет с проглотом. Такого я еще не встречал». Один раз проверил Карлу, могу заверить: итальянец не врет.
Шлепки, вздохи, рычание, стук — за стеной настоящий порнофильм. Темпераментный Фернандо оправдывает каждый отданный цент. Отрывается по полной — с женой себе такого не позволишь. «Не то чтобы она против или зажата. Я сам не позволю себе с женой то, что позволяю со шлюхой. Она мать моих дочерей, понимаешь? Это другое. С женой я сплю из-за необходимости. С проститутками — отрываюсь. Не изменяю, а просто снимаю напряжение».
Походы восточных мужчин к проституткам в какой-то мере оправданы, это же не немцы или американцы, здесь горячий темперамент, мысли о сексе постоянны. Нужно пожить под высоким небом и жарящим солнцем, чтобы это понять. Даже кулинария имеет сексуальную подоплеку — начиная от тархуна, мощнейшего афродизиака, и заканчивая огромными количествами белковой пищи со специями.
Выхожу из гостиной, больше нет сил слышать эти звуковые эффекты. На раскаленном полу балкона невозможно стоять босиком, приходится подпрыгивать. Сок персика течет по рукам, после водки меня почему-то всегда тянет на персики. Фернандо долго приставал ко мне, предлагая тоже развлечься с Карлой: «Я угощаю! Давай, встряхнешься! Слишком много ты ноешь в последнее время — лучше нет, чем хорошенько потрахаться». Не тянет. Мне хочется совсем других отношений. С искренними чувствами, точно не наигранными. Такое бывает, когда мужчина влюбился или перебесился. Первое — отпадает, второе — быть может. Устал я от собственных крайностей, которыми жил последние месяцы. Все это время пытался выдохнуть из себя весь воздух, чтобы сделать большой глоток нового. Сделал это. И наступила тишина.
Когда-то думал, что не смогу уйти, не оставив себе пути назад. Всегда искал лазейку, только бы не увязнуть в новом так, чтобы лишиться возможности вернуться. На этом промежутке пути я снова жажду нового, без страха забыть, что было. Оно все равно во мне.
Я отказываюсь верить в то, что человеческие проблемы происходят от невозможности побыть одному. Одиночество, наоборот, все усложняет: копаешь-копаешь, а в итоге кончается тем, что бросаешь лопату и ложишься в яму, своими же руками выкопанную.
Не знаю, как все сложится дальше. Я не обрел новую формулу жизни, где мысли мчатся на солнечных батареях и сомнения утилизируются бодрой уверенностью в каждом следующем шаге. Все как будто по-прежнему: я так же морщусь ранним утром от солнца, пробивающегося сквозь щели жалюзи, так же курю натощак и забываю забрасывать грязные носки в стиралку. Никаких кардинальных изменений в быту, зато много перестановок в себе.
Я — проснулся. Теперь часто от болезненного ощущения счастья хочется кричать о светлом внутри, донести его до окружающих. Но я не такой, я избегаю всплесков эмоций. Тихо смотрю в небо, прислушиваюсь, впитываю каждую секунду нового дня. Отстаиваю тишину.
Расправляюсь с персиком и возвращаюсь в прохладную гостиную. Фернандо с Карлой, изможденные и расслабленные, пьют виски, развалясь на диване. Он, смеясь, спрашивает ее о замужестве. Она, смеясь, отвечает: «Хорошие мужики, как оказалось, существуют. Но они все женаты, представляешь? Мне ловить нечего, миленький. Лучше так, за деньги и без сказок».
39
Фотографии рассыпаны по кровати. Чернобелые на матовой бумаге, некоторые со смятыми углами. То, что на них, осталось прежним. Мы с тобой. Вот на этой фотографии — главная улица Хельсинки. Там мы бежали по узорам влажной после дождя брусчатки с бумажными стаканчиками кофе в руках, без крышек. Как дети поспорили, у кого получится пробежать и не разлить ни капельки горячего напитка. Ты — победила.
Вот на другой фотографии — мы на подоконнике нашей квартиры. На нас майки одинакового белого цвета, с разными надписями. На моей стекающими буквами написано «hopeless romantic», на твоей — «be careful, female logic». За окном вечер июля, мы в чемоданном настроении перед отъездом на море. Как же мы тогда ужасно устали, пока собирали вещи, передвигаясь по квартире, как через полосу препятствий, переступая через кучу пакетов, сумок.
А вот мой любимый снимок. На нем ты, в смешном фартуке, на кухне, с половником в руке и с высунутым языком. Пробовала на вкус свой удивительный суп из устриц с ломтиками моцареллы. В тот день ты готовила его в первый раз, поэтому мы загадали желания перед дегустацией.
— Я бы хотела, чтобы не было войны, чтобы всем хватало хлеба, чтобы люди всегда выздоравливали!
Я-то думал, ты загадаешь что-нибудь про нас, а ты снова подумала о тех, кто вокруг. Я поцеловал тебя, загадав за нас обоих:
— Пусть нам не нужны будут другие, для того чтобы видеть, как мы любим друг друга.
Я пересматриваю наши фотографии, которые ты печатала исключительно черно-белыми. «Они хранят какую-то загадку. Может, дело в том, что мы можем раскрасить эти фотографии сами, как хотим? Из поздней весны сделать раннюю осень, из холодного ветра — теплый морской бриз».
Отныне я ничего больше не раскрашиваю — принял все, как есть, как было и как должно было быть. С нами случилось время, с нами случилась жизнь, это то, чему еще никто не смог противостоять. Нет, я не смирился с этой разлукой. Просто должен идти дальше, пока не знаю куда, но должен идти. Ведь дорога возникает под шагами идущего.
***
Термометр быстро добегает до отметки плюс тридцать девять по Цельсию, я отключаю кондиционер и ложусь в постель с бутылкой пива. Большие глотки, холод по груди, волны внутри с силой разбиваются о скалы грудной клетки. Я боюсь любого холода ночью, даже искусственного. Он ужасающе равнодушен — и всегда настигает, как бы мы ни хорохорились. Иногда именно отчаяние пробуждает в нас любовь к жизни. Но его нужно контролировать — оно еще обманчивее надежды, сам не заметишь, как окажешься у темных вод.
Я, осмелев, уже начал считать себя железобетонным, непробиваемым для сомнительных чувств. Оказывается, нет, все еще возможно. Стоит оказаться на холоде, под ледяным душем или кондиционером, боль снова пробуждается и меня уносит туда, где лето не сменяет зиму и весна тоже не случится больше. И я соглашаюсь с поражением, ноги подкашиваются, вот-вот опущусь на дно и скажу: «Нет ничего, все придумано». Но из последних сил сдерживаю крик нахлынувшего отчаяния. Существуют слова, которые нельзя говорить даже в порыве крайней тоски, если ты не имеешь их в виду и в трезвом, взвешенном состоянии. Не всегда поступки становятся последним шагом, слова чаще разрушают надежды человека. Их следы в сердце неистребимы.
Пока не окреп в новой жизни, я остерегаюсь ночных сквозняков. Отключаю кондиционер, укрываюсь с головой и думаю про завтра. Когда кажется, что все безнадежно и лучше никогда не будет, надо ложиться спать — утром всегда легчает. Когда-то это мне помогало, но в любой болезни наступает пик, и уже ни в каком времени суток не видишь спасения. Чтобы его заслужить, надо мужественно смотреть вперед. И я снова верю, делаю первые шаги, пробираюсь к возрождению сквозь туман былого.
Ночью не потею от жары. Тело словно переходит в режим сохранения внутренней прохлады. Только под утро, когда в окно спальни проникают отголоски гудков проплывающих паромов, я, позабыв о ночных сомнениях, включаю кондиционер. Все-таки утро прекрасно, оно не безжалостно, как ночь, заставляющая вспоминать то, что хочешь забыть. Утро вечера мудренее — до чертиков банально, но это так.
Радуюсь первым часам нового дня, зная, что меня ждут давка в метро, сонное состояние до обеда, отвратительный кофе в коридоре офиса и тоскливые рабочие часы. Но зато утром в природе столько очарования — даже если не любоваться ею осмысленно, замечаешь краем глаза, вскользь. Утро непременно наступает. Это как дуться на любимого человека — злишься, не смотришь ему в глаза, зная, что мгновенно оттаешь, а подуться ведь надо — для профилактики.
40
Что это за жизнь в поиске правды, которую одни называют смыслом жизни, другие — надеждой? Изводим себя и тех, кто с нами, пытаясь опередить время, ищем точку опоры в прожитом дне и, не обнаружив ничего, говорим, что жизнь — тяжела, трудна, невыносима. Бесконечные поиски, беспросветные терзания, а главная ошибка заключается в том, что мы не видим в жизни саму ее суть — любовь. С нее все начинается, с нею же все продолжается. Эта тонкая материя появляется, как мираж, обходит наши интеллектуальные капканы, убаюкивает контроль, забалтывает ум, обводит вокруг пальца память.
Вот и у нее в глазах светится любовь. Я наслаждаюсь этим светом, время вокруг замирает, потом ускоряется, за ним никак не поспеть. Холодно, очень холодно. Завьюженный вокзал, заледеневшие вагоны, ржавые рельсы и нетронутые сугробы. Из них торчат одноглазые светофоры, указательные знаки, какие-то тусклые вывески кассового зала и серебряные бюсты незнакомых стариков.
Легкая стоит перед замершим, замерзшим во времени вагоном, в том же пальто, тех же туфлях. Улыбается. Выпавшую из собранных в пучок волос прядь облепили снежинки — крупные, живописные, хоть на елку вешай. Свистит ветер, крошит снежинки в пудру, его словно стащили из лютой сибирской зимы и раздали за так, вот и отыгрывается, подлец, на юге.
Самое странное, что холод обходит нас с ней, стоящих друг напротив друга, стороной, словно мы отлиты из раскаленного металла, к нам так просто не притронешься. Лишь снежинки замирают на волосах, ресницах, моей щетине, через считанные мгновения превращаясь в кусочки ваты. Пар изо рта застывает ненадолго в воздухе, продолжает исчезать и появляться по мере того, как часто я выдыхаю.
Я стою босой на снегу, в джинсах и майке. Мне не холодно, отчего приходит ощущение ирреальности. Легкая впервые пришла ко мне после встречи с Владой. Другая. Со светом в глазах. Отпустила то, что тянуло ее вниз, на дно. Мы стоим на расстоянии в десять–пятнадцать шагов, между нами тишина и морозные облачка, развязываются узлы нерешенных проблем и почти ощутимо соединяются светлые нити между нами. Давая мне окончательное понимание самого важного.
Я смотрю на нее и слышу в уме слова, которые не произносятся вслух. Как будто сонные киты неспешно плещут по воде хвостами, эти слова добираются до меня волнами. То, что говорит Легкая, исходит от ее неподвижных губ и достигает глубины моего сознания: «Сейчас ты освобождаешься от того, что шло за тобой по пятам. Реализуется совершенный план твоей жизни. Не жалей ни о чем. То, что не предназначено тебе, уйдет. Ты смог, ты справился, замерзшая река вернулась в движение». Пытаюсь ей ответить, но тщетно. Губы заледенели.
«Прошло время вопросов. Ты получил нужные ответы. Ты полюбишь мир и людей в нем, несмотря на временные неудачи. Вставай, иди. Не разочаровывайся. Это заключительный экзамен на прочность новой жизни».
Ветер усиливается, за снежным буйством Легкую почти не видно. Силуэт ее размыт в белом вихре. «Я пришла попрощаться. Мне пора. Не забывай: если ты по-настоящему захочешь стать счастливым, ты обязательно станешь им».
В последний раз я вижу ее губы, и вдруг картинка исчезает. Неведомая сила выталкивает меня в другую реальность. Открываю глаза. В моей спальне четыре утра. Прохладно. Сон ли это был? Хочу приподняться, но вдруг меня снова затягивает сон. На этот раз глубокий, беспробудный сон, где нет снега, заметенного перрона, телепатических разговоров. Мне снится тишина.
41
Такси на скорости разрезает горячий ночной воздух, трасса одинока, свободна. На асфальте застыли тени утомленных деревьев. Меня подмывает открыть дверь, выброситься с заднего сиденья на бегущую раскаленную дорогу. Совершить что-то безумное, необъяснимое, чтобы выпасть отсюда, где без тебя не то чтобы никак, без тебя — незачем.
Меня лихорадит как погоду этого города, меняющуюся по два-три раза за день. Я ее хорошо понимаю. То полон надежд и оптимизма, то снова возвращаюсь во время, полное боли, то к прежним невозвратным радостям... Мы способны стремительно распрощаться с любой из вредных привычек — бросить курить, отказаться от спиртного, перестать объедаться сладким перед сном. Но есть такие вещи, не поддающиеся силе воли. Забыть или разлюбить, к примеру. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем остается.
Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать все тише и тише с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить. Разворачивая обертку каждого нового дня, не зная, что под ней — солнце или дожди. Напоминая себе улыбаться, чистить зубы, убирать постель и заваривать чай, который, может быть, успокоит сомнения. Нося в душе килограммы тротила в виде воспоминаний.
Я почти псих. А иногда еще и циник: «На´ хер тосковать по тому, кого нет!» Я сам себе не нравлюсь, изнываю от собственного присутствия. То, что раньше казалось мне важным и нужным, какие-то особенные душевные порывы, проявления чистоты и доброты, перечеркивается тоскливым выводом — я был дурак. А то, что кажется пришедшей зрелостью, — вдруг только усталость? Если бы самая чудесная женщина предложила мне сейчас свою любовь, что бы я сказал? Простите, не сейчас, а лучше, наверное, никогда. Не нравится мне качество вашего товара и отсутствие на него гарантии.
Я ненавижу себя за то, что невыносимо скучаю по тебе.
***
Яна говорит, что я похудел, вытянулся и «в глазах не тонут корабли». Смеюсь, признаваясь в том, что вчера на ночь глядя слопал булочку с малиновым конфитюром — он был такого же цвета, как мои плавки-шорты. «Ты хотя бы со мной поделился, обжора. Летом на сладкое меня тянет больше, чем на еду». Обещаю Яне в следующую субботу сходить с ней в кондитерскую и вместе натрескаться пышной выпечки. «Эй, ты не расслабляйся! Только разок, не больше. Иначе будешь у меня ночевать в бассейне».
Пока не появились люди, нахлобучиваю шапочку, очки, бросаюсь в воду. Плавать одному — особое удовольствие. С высокой скоростью преодолеваю первые две дистанции. Руки резво выгребают воду, дышится свободно, несмотря на три выкуренные с утра сигареты. Время бежит впереди меня, подтягивая за собой: «Не ссы, братан! Держись за меня, все успеем». Сквозь всплески воды я вижу Яну, она стоит у кромки бассейна, машет руками с эмоциональностью футбольного болельщика.
— Молодчина, ты снова в форме!
Ее зычный голос услышишь даже на десятиметровой глубине.
Я вдруг осознаю, что все как-то налаживается, причем на таких оборотах и так само собой, будто случайно, что даже не верится. Вроде бы утро как утро — вчера, позавчера и на прошлой неделе было такое же. Ан нет! Сегодня, проснувшись раньше будильника, что само по себе удивительно, я, изучая щетину перед зеркалом, заметил, что стал как-то выше: плечи расправились, шея стала тверже и руки рельефнее. Это даже не итог усиленных тренировок — уже две недели, как я забросил плаванье. Причину внешних изменений стоит искать внутри. Стала уходить боль прошлого, сгибавшая меня все это время. Спина разгибается, смещается центр тяжести, огромной тяжести, которую я столько времени носил с собой.
В мой последний приход сюда, погрузившись в воду, я увидел ее, печальную и молчаливую. Сегодня ее нет. То место, где она была, сейчас заливает свет. Причем это касается не только бассейна, но и в целом ее присутствия в моей жизни. Повернись время вспять, я снова подошел бы к ней, просто чтобы поцеловать край ее улыбки. Она всегда замирала, опуская глаза, когда я приближался к ней после разлуки. Такое волнующее оцепенение — лишь кончики волнистых волос дрожали под бездумным летним сквозняком. Я первым долгом целовал ее глаза. А она, прикладывая ладонь к моей щеке, признавалась в том, что знала меня задолго до... Где-то на заднем дворике подсознания, в девичьих мечтах, предчувствиях.
Интересно устроены девочки: с малых лет каждая из них — самая мудрая, самая добрая, самая предусмотрительная. Каждая — королева своего мира и всю жизнь хранит под кронами сказочных деревьев свои сокровища — сундуки с мечтами, над которыми ничто не властно. «Женщины — большие мечтательницы... И пусть наши мужчины посмеиваются над нами — мы не хватаемся за всю мечту целиком, а разбиваем ее на насколько частей, претворяя в жизнь по кусочкам».
Вспоминаю ее под водой, боюсь увидеть ее и одновременно радуюсь тому, что увижу. На самом деле ее образ давно впечатался в сетчатку моих глаз, и я никогда с ним не расстаюсь. Но видеть ее на расстоянии — это совсем особый спецэффект. Я волнуюсь. Касаюсь бортика вытянутыми пальцами и останавливаюсь, срываю с себя очки, приготовившись смотреть в угол. Так никого нет, только столп белого света, проникающего через окно в крыше. Свет заливает все вокруг. Никогда еще я не видел такого ослепительного солнца.
42
Вот только оклемался после поражения, встряхнулся и вроде бы сейчас все должно стать лучше — как же иначе, ведь пережито столько, что можно и на вознаграждение надеяться. Но жизнь предпочитает заполнять паузы между событиями самым разрушительным, порой невыносимым — ожиданием. Это своего рода проверка на необходимость — если то, что мы ждем, действительно нам нужно, то паузу выдержим с честью.
Конечно, ожидание счастья не так приятно, как само ожидаемое счастье. Есть те, кому не хватает терпения (или веры, настойчивости, стремления) дождаться, пока глаза привыкнут к темноте. Не все умеют любить вопреки обстоятельствам, также не все умеют ждать. Нельзя сказать, кто проигрывает больше. Потому что ожидание побеждают все рано или поздно — кому-то приз, что следует за ним, достается быстрее, кому-то — чуть позже.
В любом случае у любой дороги есть конец; мы все идем по ней, не видя друг друга. Кто-то из нас опережает, кто-то задерживается. Этого сразу не видно. Все становится ясным только после пересечения финишной прямой. После которой уже никто не заглядывает другому в глаза с чувством победителя — или проигравшего. Следом за финишем наступает время заглянуть в себя.
Меня тревожит необходимость ждать. Мой страх заключается не в том, что я боюсь не дождаться желаемого. Страшит то, что я могу получить не то, чего жду. Плохое вместо хорошего или хорошее вместо лучшего? Речь не об этом. Неужели я жду плоды от дерева, которое приносит только цветы? Или еще печальнее и неожиданнее, когда пауза завершается — и происходит то, чего хотелось избежать.
С недавних пор, чтобы уберечь себя от разочарований, я рассчитываю на самое незначительное, малое — иногда на одну лишь улыбку, на внезапный летний дождь или на звонок от Водопад. Она говорит, что моя тревога в ожидании вполне нормальна. «Погода, не забывай, безмятежно начинаешь ждать именно тогда, когда тебе нечего ждать».
Да, помню, когда-то было время абсолютного отсутствия ожиданий. Я ни на что не надеялся, ничего не искал, наблюдал финальные титры на черном небе, жил в завале пропитых обещаний самому себе. Если кто-нибудь разобрал бы этот завал, то обнаружил бы там мое единственное страстное желание — выпить холодной минералки. Сейчас, вспоминая те дни бессилия, я ценю то, что у меня опять есть человеческие желания. Пусть даже я жду обычного дождя в разгар пекла. Это намного лучше, чем вообще ничего не ждать. Отсутствие желаний сигнализирует о бессилии.
***
Последние несколько дней я больше не сплю на животе. Задыхаюсь. Будто что-то гладкое, сильное обхватывает мое сердце, и процесс этот так необычен и приятен, что я не сразу чувствую недостаток воздуха. Нечто обманывает меня, предлагая другие, до этого не знакомые ощущения, чтобы снова подвести к пропасти.
Она любила наблюдать за мной спящим.
— Мне кажется, что я знаю каждый миллиметр твоей спины. Ты спишь, я рассматриваю ее, переход плеч в шею, затылок, чуть покрасневший от неудобного изгиба, начало твоих темных коротких волос. И каждую ночь я ловлю себя на желании покрыть все эти переходы, изгибы поцелуями. Такая необъятная нежность, больше материнская, пожалуй. Я сдерживаюсь, только бы не потревожить твой сон.
Я не могу нормально спать, опять неделю практически ничего не ем, только дыню и сыр. Сегодня на работе едва не потерял сознание. Потемнело в глазах. Вот бы рухнул под стол, двухметровый детина, повеселил коллег. Заставил себя выпить йогурт. Такое чувство, что, если я съем что-нибудь, то всю зарождающуюся внутри легкость задавит новый груз. В голове восходит долгожданное просветление, и я боюсь ему помешать.
Я словно жду финального свистка, по которому все линии моей жизни, поначалу выглядящие абсолютно независимыми фрагментами, сольются в единую историю. Чтобы наконец все элементы этого идиотского пазла сложились в единую картину, желательно не вовсе бездарную.
Бессонница — пекло. Я отклеиваю себя от постели, жмурясь, иду на кухню за холодным пивом — пара бутылок еще с последнего прихода Фернандо осталась. Наливаю себе бокал, белоснежная пена шапкой накрывает золотистые пузыри. Я тоже сейчас ищу подобного укрытия — пересидеть безопасно, окрепнуть и выйти на свет с новыми силами противостоять.
Во мне еще достаточно горечи. Нельзя сказать, что меня это так уж сильно расстраивает, скорее, отрезвляет. Надо уметь четко оценивать свои возможности, иначе легко оказаться в шестой палате. Я добредаю до гостиной, сажусь на пол, закуриваю и вспоминаю, что забыл пиво на кухонном столе. Сквозняк щекочет голые пятки.
43
Раньше тянулся к людям за спасением или утешением. Искал новые лица, чтобы увидеть в них отражение другого себя: человека, которого не похвалят, не пожалеют, за спиной которого не шепчутся: «Бедняжка, он такую трагедию перенес, беременная жена, в аварии, на глазах практически...» Мне было плевать, маски ли на лицах людей и что под этими масками. Сейчас это трудно вычислить — современные люди смущение скрывают под водостойкими тональными кремами, а пятна стыда — под шоколадным загаром солярия.
Остается полагаться на старый проверенный метод — проверку временем. Оно отделяет зерна от плевел, и те, кто только играл в искренность, вылетают из ряда, возвращаясь на свое истинное место. Такое происходит не только в дружеских, рабочих отношениях. Иногда люди годами проживают под одной крышей, а потом выясняется, что они не знали друг друга. Это не трагедия: всегда можно все начать сначала, заново открыть друг друга. Все возможно, если есть любовь — лучшее доказательство и порою лучшее оправдание.
Были друзья, приятели и случайные люди.
Были и женщины, много. Они пили со мной отчаяние — у каждой свое, но, в общем, у всех схожее. Перебирали волосы на моем затылке, целовали в небритые щеки со словами: «Ты другой, ты хороший». Они дорожили моим вниманием, держали меня цепкими руками и проводили так беззвучные часы. Я им верил. Они тоже верили мне, считая себя нужными, принятыми. А может, мы искренне обманывались, но ничего не могли с этим поделать, — нужно было делиться друг с другом всем, что есть, во имя взаимного спасения от одиночества. Даже если есть только фальшивая улыбка.
Водопад пыталась вырвать меня из цепких лап этой так называемой тусовки, не понимая, что это было мое собственное решение. Пока не отпустило само, я не возвращался. Не отвечал на ее звонки и шквал сообщений. Она одолевала меня всеми доступными видами связи, писала из города своего детства, где сама отдыхала от людей: «Погода, очнись! Вокруг тебя слишком много актеров — они все ненастоящие! Просто кто-то играет лучше, кто-то хуже. Пойми, кто-то может скрывать свое одиночество, кто-то наготу или преступление, но абсолютно все прячут лица за масками. Такая компания ничем не поможет тебе».
Тогда мне не хотелось вникать ни в какие философии. Мне требовалось просто забыться. Дерзил: «Ты тоже спишь с маской на лице, не забывай». Водопад держала удар: «Но мне не стыдно показаться на публике без маски! И я не сплю в маске, уже два года как перестала». — «Водопад, хорош, у каждого своя нагота! Просто у кого-то она под одеждой, а у кого-то — под кожей».
Теперь я отошел от той компании, все разбежались, жизнь больше не выталкивает на обочину. Теперь я один, сам по себе. Временами останавливаюсь покурить, оглядеться по сторонам, свериться с притяжением сердца. У меня нет другого компаса, да и этот самый надежный. Когда устаю, оглядываюсь назад, любуюсь тобой... И делаю следующий шаг по настоящему.
***
Воспоминания это не так уж плохо. Прекрасное странствие в былое и совсем не такое болезненное. Там все подчинено нам, это почти рай, откуда нас не могут изгнать.
Я опять иду пешком, в знакомом, но все равно до конца не изведанном направлении. В пальцах правой руки сигарета, люди напирают навстречу. Чтобы определить, отклонится встречный вправо или влево, нужно посмотреть ему в глаза — это слишком утомительно, и я пристраиваюсь к обочине, чтобы никого не обходить. Что можно узнать из глаз идущих навстречу? Они переполнены тревогами и заботами. Я тоже хожу с напряженным лицом, даже когда пытаюсь концентрироваться на хорошем. Густая щетина отросла за выходные, сухие, потрескавшиеся губы, механические шаги, хмурый взгляд из-под низко опущенных бровей. Человеконелюб.
Не прав тот, кто утверждает, что вспоминать — значит отвергать настоящее. На первый взгляд эти слова могут показаться вполне оправданными, ведь обычно в воспоминаниях немало боли, которую заново испытываешь, возвращаясь туда. Но какими бы верными и вредными ни виделись воспоминания, все равно никто без них не обходится. Даже те, кто умудряется жить мгновением настоящего. Воспоминания, к счастью или сожалению, это не сухие осенние листья, которые будут сожжены рано или поздно.
Ты никогда их не боялась, напротив, с удовольствием обращалась к воспоминаниям при первой же возможности, подкрепляла настоящее каким-либо эпизодом из прошлого. Ты любила, чтобы во всем прослеживалась последовательность и преемственность, это я — носитель гена сумбура. Когда мы ездили в дом твоих родителей, ты водила меня по комнатам с пылом экскурсовода, открывая мне увлекательные истории детства, прошедшего в этих стенах. А когда мы курили, сплетя руки, за густыми кустами шиповника, ты шепотом признавалась, что всегда спешишь вернуться сюда, хотя когда-то отсюда бежала.
— Родительский дом — как перевалочный пункт, спокойная и приветливая гостиница для привала усталому страннику. Передохнуть и отдышаться, но не жить. Постоянно находясь на старом месте, пригреваешься в прошлом, оно-то притягательное, уютное. И глазом моргнуть не успеешь, как впадешь в вялую дремоту безволия. Чуть задержишься — потом не вырвешься. Кому хочется возвращаться во взрослую реальность, где нужно рвать, добиваться, преодолевать и не сдаваться? Никому! Никто не бежит стометровку после вкусного обеда, куда приятнее поспать часок-другой. Вот и с прошлым так. Нельзя пропустить минутку, когда пора встать и вернуться обратно.
Потом родителей не стало, в дом с шиповником переехал твой брат с семьей. Ты туда больше так и не съездила. Я подумал: наверное, избегает новых болезненных воспоминаний, не прикасается к тому, обо что легко порезаться. Однажды даже обмолвился об этом. Услышал другой ответ:
— Нет, я не боюсь воспоминаний. Просто там их уже нет, остались декорации, герои ушли. Мама больше не откроет нам калитку, папа больше не будет браниться, увидев меня с сигаретой. Мне не хватает их присутствия в родном доме. С другой стороны, чтобы вспоминать тех, кого я люблю, но больше не встречу, мне не нужно особое место.
После тебя остались твои реплики. Они настолько отчетливо проступают в моей памяти, как будто я смотрю фильм с титрами. Мне уже кажется, что это мое собственное кино, мои собственные реплики. Так вписались они в те мгновения, которые похожи на прежние. Так испытанное раньше сливается с переживаемым сейчас и утрачивает болезненность. Долгий, но стабильный процесс. Хуже с всплесками эмоций — едкими, разъедающими. Каждая вспышка как порез на сердце. Вроде незначительная, но все равно резкая боль.
44
Попутный ветер подгоняет время, и я ускоряю шаг — пытаюсь не опередить его, хотя бы идти с ним в ногу. Так, бывает, кажется, что контролируешь время — отслеживаешь границу между «еще успею» и «черт, опаздываю». Но оно все равно обманет, придет первым. Самые большие иллюзии мы испытываем в связи со временем, неподвластным ничему, неумолимым, безжалостным. Еще и жадным. А может, с нами так и надо?
Время делится с нами сущими пустяками, мгновениями, а мы играем в вечность под светилами. Больше мгновений нам все равно не отхватить, остальное — смешные попытки продлить свою крошечную жизнь в игре. Моя бабушка всегда сетовала, что так и не научилась управляться со временем: «Время, конечно, неплохой доктор души, но тело такому доктору не доверишь... Я не него злюсь из-за того, что боюсь не успеть. Мы вот с дедом посадили хурму, и так хочется увидеть тень от широких ветвей дерева... И твоей бы свадьбы дождаться, внуков за ручку поводить. Тут бы поторопить, а там замедлить — а ничего не поделаешь, приходится принимать как есть».
Месяцы кажутся короче дней. Когда-то с тобой мне хотелось растянуть сутки вдвое, чтобы в два раза больше быть с тобой, читать твои мысли по глазам и даже видеть, как ты хмуришься и пожимаешь плечами, если я признаюсь, что задержусь на работе. Подобные новости, конечно, тебя расстраивали, но я их озвучивал с надеждой увидеть твои насупившиеся брови. Это было еще одним подтверждением любви. Мужчине приятно знать, что женщину огорчает его отсутствие. Лелеем свой эгоизм.
Мне трудно верить словам, предпочитаю верить поступкам. Последствия прошлого, когда приходилось одному вытаскивать занозы обид, предательств со стороны людей, казавшихся верными. Я делал это в стойком молчании, а подмывало заорать, послать грубо тех, кто этого вполне заслуживал. Ни слова. Мужчина должен оставаться мужчиной.
Я слишком идеализировал чувства людей, они все казались мне искренними. Осознание обратного пришло по ходу жизни и в итоге сделало из меня двукратного мирового чемпиона по цинизму, не верящего в извинения и обещания «больше уже никогда». Тебе удалось превратить мои сомнения в смешные заблуждения.
Ты сравнивала отношения между людьми с обилием складок на морской поверхности. «Они похожи издалека, но если присмотреться, то различия между ними немаленькие. Так и с нами. Чувства у всех, казалось бы, одни, но у каждого проявляются по-разному. И поверь, эти различия не должны вызывать опасения или, еще хуже, отчаяния. Надо смириться и постараться понять другого. Пусть и не идеально, но как можно лучше понять».
Ты научила меня и смиряться со временем. «Оно должно непременно уходить, чтобы мы, тоскуя, переосмысливали его, отбирая самое важное. Это важное непременно пригодится в новом дне, который мы можем сделать лучше вчерашнего». Теперь я так и делаю. Только без тебя.
***
Закрыть глаза — иногда это помогает. Уходить в знакомое темное пространство, где нет необходимости передвигаться на ощупь или испуганно озираться вокруг, стараясь разглядеть бегущие тени. Свой внутренний тоннель. Безопасный. Когда снаружи уже нет ни единого солнечного луча, в нем даже можно разглядеть тусклый свет.
Мы соединяем свой маленький мир с большим миром, чтобы не запутаться в себе — сильное вытягивает слабое, закон природы. И врет тот, кто говорит, что ничего не ждет от большего мира. Мы живем ради того, чтобы почувствовать жизнь, которая не ограничивается одним тобой. Все к чему-то тянется: невозможно найти счастье в себе, не попробовав его в объятиях хотя бы одного человека.
Я закрываю глаза, спускаюсь в свой темный колодец со всеми предосторожностями, как опытный дайвер. Это не желание пощекотать психику созерцанием отвратительных монстров. Я хочу увидеть настоящего себя. Послушать себя. Мощнейшие информационные волны большого мира, дымовая завеса горящих, как торфяники, выпусков новостей, цепляющиеся одно за другое слова, несущиеся с вездесущих экранов и неугомонных трубок, почти разрушили канал. Почти не слышно голоса изнутри, который называют интуицией, шестым чувством. В результате — душевное похмелье после интоксикации любовью, разрушенное самолюбие, отсутствие веры и блуждание по лабиринту сомнений.
Когда не слышишь голоса изнутри? Когда каждый вечер вертишь в руке мобильник и борешься с порывом позвонить особенному человеку, а в итоге бросаешь трубку на диван. Когда хочешь спасать только для того, чтобы спастись самому. Когда вкалываешь шесть дней в неделю, по вечерам бегаешь на курсы английского, живешь перспективой карьеры со словами «так спокойнее» и плюешь на ту любовь, что копится в груди. А ее непременно надо отдавать, оно для этого и образуется, кто-то вокруг в ней нуждается.
Я не умничаю сейчас, вокруг моей физиономии не светится нимб самоуверенного просветителя. Сам жил так немало времени. За одним осознанием человека как минимум два разочарования. Я произношу вслух эти слова — вдруг они пригодятся тому, кому может повезти обойтись без боли. Для этого не нужно рождаться счастливым: мы наблюдаем за происходящим вокруг, сожалеем или сопереживаем, но при этом предпочитаем учиться исключительно на собственных ошибках. Не из-за различия ситуаций и стартовых данных. Нам всего-навсего лень задумываться о том, что еще не коснулось нас. Легче переключить канал, перевернуть страницу, надеть темные очки, заполнить уши музыкой. Вполне распространенная практика в рамках большого города.
Только бы не потерять себя в накрывающей волне. Я, с трудом вернув настоящее, теперь опасаюсь этого не меньше, чем навсегда закрытых глаз.
45
Сижу на краю могилы. Вокруг абсолютная тишина раннего утра, солнце пока не поднялось высоко, поэтому не жарко и почти хорошо. Город подо мной еще подернут зыбким туманом, и я говорю ему огромное спасибо — придержал столбики термометров, не позволив им взбеситься до плюс сорок. Город смотрит на меня мутным печальным взглядом, будто хочет ответить: «Я на многое готов ради вашего счастья, только, пожалуйста, одинаково цените все проявления погоды».
Старое кладбище расположено недалеко от центра. Оно на такой высоте, что еще чуть-чуть — и облака останутся белой пенкой на моих волосах. Я прихожу сюда к дедушке. Он, быть может, единственный человек из моей семьи, которого мне недостает. Его советов, в юности казавшихся назойливыми нравоучениями. Его похлопываний по плечу, вселявших уверенность. Его терпимости и мудрости, которой я так и не смог научиться. Хотя мудрости не учишься у других, к ней приходишь сам, вставая на ноги после каждого нового удара судьбы.
Я сижу здесь, на влажной траве, скрестив потурецки ноги. Улитки, привыкнув к моему присутствию, продолжают путь от земли к ограде. Божья коровка замирает на кончике травинки, встряхивает крылышками и вот-вот умчится в неизвестную даль. Я мысленно пересказываю дедушке все, что вижу, и в памяти всплывают его слова, сказанные давным-давно, когда жизнь казалась мне удивительным приключением, наиприятнейшим походом навстречу счастью.
— Во всем есть две стороны. Та и эта. И они совсем разные. С возрастом граница между добром и злом не должна размываться. Наоборот. Чем быстрее ты научишься определять эту границу во всем, тем быстрее расстанешься с юношескими метаниями. А из-за них можно спутать верный, пусть и длинный, путь с коротким, но ошибочным. Научись ждать, научить выбирать, ко всему относиться индивидуально.
Дедушка был мне настоящим учителем жизни. Он не был ученым, не владел знанием теорий, правил. Его вел опыт. Опыту тоже не учатся, но им делятся — с теми, кого хочешь уберечь от падений, от которых не каждый в силах оправиться. Теперь ты предупрежден, теперь ты знаешь, как бывает у близкого человека, он смог, возродился, значит, и ты должен. Не всем дается одинаковое количество сил, но всем дается шанс на возрождение — его суть не в кулаках, а в осознании.
— Сынок, запомни, мужчина не должен заставлять женщину жить в неопределенности. Тогда любовь точно сменится ненавистью, рано или поздно. Они умеют любить даже в ожидании. Это мы, мужики, стоит женщине ненадолго отлучиться, начинаем в уме или в открытую искать ей замену. Если ты знаешь, что не вернешься, лучше скажи правду. Она заплачет, но примет. Только не пренебрегай ею. Вот этого женщины точно не заслужили.
Дедушка любил беседовать со мной во время каких-то долгих, обязательных ритуалов. За чисткой и полировкой трубки, например. Запах спирта, табачной пыли и звуки пустой древесины. Я слушал его вполуха, больше наблюдая за тем, как он аккуратно вывинчивал мундштук, вычищал из него налет ершиком, затем продувал трубку. Последним аккордом являлось натирание всей трубки до блеска салфеткой. Бабушка, пользуясь моментом, кормила меня, худющего и капризного, сырными биточками, поила молоком, пока я был весь сосредоточен на дедушке и на его манипуляциях.
Теперь это все далекое прошлое. Но в нем так много мудрых слов, оживающих по мере необходимости. Словно дедушка все еще со мной. Вовремя озвучивает именно то, что мне так нужно услышать. Сигналы из другого времени, параллельной реальности, данной нам на долгую память во всех ощущениях.
***
Письма из другого измерения — мысли, делающие ночи моей жизни светлее. Читаю эти строки, тоскую, но настроение все равно улучшается. Я понимаю, что вопреки всему стоит верить людям, когда на моем небе есть такое солнце. Его свет попадает и на то большинство, на которое часто раздражаюсь и порываюсь навечно заблокировать. А прочитаю, послушаю — улыбаюсь, и все не кажется больше таким удручающим. Водопад!
Она не пишет мне слов поддержки, не рассказывает исключительно о веселом, не спрашивает «как твое настроение?». Она рядом, вне зависимости от местонахождения. Ощущаю ее присутствие, хоть между нами наши невысказанные проблемы, переживания и, наконец, банальные километры.
Ее слова заставляют меня задуматься о том, на что я не привык обращать внимание. Водопад тоже признается, что в моих мыслях она находит парадоксы, позволяющие взглянуть с иной стороны на привычное. В дружбе мы отдаем друг другу частички себя, не задумываясь для чего, за что. Должно же быть то, что не требует взаимности.
«Погода, эсэмэски тебе не уходят — принципиально, видимо. Поэтому решила написать электронной почтой... Сидела сегодня в кафе над морем в старом городе, в двух часах езды от нас, в нем жили когда-то греки. Пила кофе, ощущала ветер кожей и спросила себя: есть ли что-нибудь лучше этих ощущений? И надумала много чего лучше! Удовольствие это я растянула на целый час, пока ветер не стал горячим. Незабываемое чувство ускользающего мгновения. Вот это — настоящая легкость бытия. Завтра возвращаюсь в большой город. Ближе к тебе. Там, помимо того что жарко, еще и нет сочного инжира для меня! Зато есть ты».
Я читаю и улыбаюсь. Моя родная, моя большая надежда. Она разная, чаще печальная. Однако печаль делает ее еще прекрасней. Водопад не ждет от меня ответов, героических поступков и красивых слов. Уверен в чистоте ее порывов — и это так согревает, наполняет верой в то, что вокруг много этой чистоты, просто мы не сразу ее замечаем. Не все люди открываются, отдавая. Кто-то подпускает к себе только после трех шагов навстречу. Я соскучился. «Приезжай же, наконец!» — прошу мысленно. Следующее письмо так похоже на мое собственное, если бы оно было написано:
«Ехала сегодня в машине с Л. по делам, поймала себя на мысли, что внутри пусто. Самое странное, что мне нравится эта пустота. Она означает, что меня не беспокоит то, что еще недавно отзывалось болью. Это хорошо. Пустота стала частью моего счастья, что ли. Моей уравновешенности, которой у меня почти никогда не было. Только вот внешне это мое «хорошо» чаще выражается молчанием, нежеланием говорить, что похоже со стороны на недружелюбие. Поэтому приходится вести себя иначе, улыбаться как могу, шутить, по возможности не язвительно. И чувствовать себя из-за этого какой-то пересиленной. Но это пустяк на фоне внутренней чистоты, освобождения при жизни... Поняла сегодня: мне достаточно, чтобы у меня были книги, сигареты, кофе и уединение. Так мало необходимо. Я или выросла, или старею. Одно что-то... Обнимаю. На днях заеду к тебе».
